Просмотров: 1
В августе вышел подкаст The interview от The New York Times с писательницей Арундати Рой о её новой мемуарной книге и о том, куда движется Америка.
С возрастом мы часто пытаемся осознать, какое влияние наши родители оказали на нашу жизнь. Для писательницы Арундати Рой этот процесс начался после смерти её матери и вылился в мемуарную книгу Mother Mary Comes to Me.
Книга частично представляет собой хронику сложных отношений Рой с матерью, Мэри Рой, чьи вспышки «душераздирающей ярости», как описывает их Рой, оставили глубокие раны и ей, и её брату. Но у Мэри была и другая сторона – её деятельность в области образования и борьбы за права женщин в Индии, которой Рой по-настоящему восхищалась. Тем не менее книга – не только о матери. Это также поиск корней собственного становления Рой как писательницы, решившей раскрывать миру боль и страдания.
На протяжении своей карьеры Рой писала о богатой внутренней жизни и тяжёлой борьбе маргинализированных и угнетённых людей Индии. Её дебютный роман «Бог мелочей», удостоенный Букеровской премии, сделал её международной литературной звездой в 1997 году. После этого Рой много лет посвятила публицистике о различных формах несправедливости. Из-за этой работы и политической активности её неоднократно делала мишенью индийская власть под руководством популистского премьер-министра Нарендры Моди.
Мы говорили о её матери, о цене смелого высказывания и о параллелях, которые она видит между Индией при Моди и Америкой при президенте Трампе.
Ниже приведена расшифровка двух бесед Лулу Гарсия-Наварро с Арундати Рой в The Interview. Текст отредактирован и сокращён.
Вопрос: Ваша книга напомнила мне цитату поэта Чеслава Милоша: «Когда в семье рождается писатель – семье конец». Вам было трудно решить, насколько откровенно писать о матери и семье?
Ответ: Когда пишешь подобное, ты сам выбираешь, о чём писать и о чём умолчать. Но я знаю, что это не будет литературой, если пытаться представить приемлемую версию себя или её [Мэри Рой]. Тогда уж лучше не писать вовсе. Но для меня это не было борьбой, потому что невероятно в ней было то, что ранило и одновременно создало меня. У неё была публичная сторона, такая яркая и необыкновенная, что я никогда не могла окончательно понять, что же я чувствую и думаю о ней. Весь диапазон её личности – это вызов для писателя: смогу ли я описать нерешаемый, противоречивый характер?
Вопрос: Давайте поговорим о её публичной стороне. Кто она была вне ваших личных отношений?
Ответ: Она была частью сиро-христианской общины в Керале – очень небольшой, но привилегированной группы, изолированной от дикости и бедности остальной Индии. Но она вышла замуж вне общины, а затем развелась – абсолютное табу. В итоге она создала прекрасную школу, которая работает до сих пор.
Но известна она не только этим. Когда она ушла от моего отца, мы жили в крошечном домике в Тамил-Наду, который когда-то принадлежал её жестокому отцу – он уже умер. И вот её мать и старший брат приехали туда и потребовали, чтобы мы покинули дом. Они сказали, что по «Акту о христианском наследовании Траванкора» дочь может получить четверть наследства или 5 000 рупий – что меньше. Нас пытались выгнать среди ночи родные бабушка и дядя. Мы побежали к юристу, и он сказал, что этот закон действует в Керале, но не в Тамил-Наду. Нас не выгнали, но она носила эту обиду очень долго. Когда у неё появилась возможность, она подала апелляцию в Верховный суд Индии, оспорив конституционность закона. И Верховный суд действительно отменил его задним числом, сделав наследование равным для всех.
Вопрос: Есть момент, который меня потряс. Вы пишете, что вашему брату в школе поставили оценку «средний ученик», и мать избивала его линейкой до тех пор, пока она не сломалась. А потом обняла и похвалила вас, потому что ваша характеристика была хорошей. И вы написали: «В те моменты, когда меня восхваляют и чествуют, я всегда чувствую, что кто-то тихий где-то в другой комнате получает побои». Это пронзило меня до глубины.
Ответ: Думаю, следующая фраза там: «Если задуматься, так и есть – кто-то страдает». Когда тебя награждают, аплодируют, хвалят, а ты знаешь, что кто-то тихий и любимый получил побои, – для меня это выходит далеко за пределы истории с братом. Это масштабируется на страну, в которой я живу, и на весь мир. Возможно, я писательница, которая имеет то, что называется успехом. Но люди, о которых я пишу, их мучают прямо сейчас.
Вопрос: Вы находитесь под юридической угрозой в Индии за свои тексты и высказывания. Какую роль играют писатели и творцы в эпоху цензуры, когда вас пытаются заставить замолчать?
Ответ: Будь то Советский Союз, Восточная Германия или самые тёмные места и времена – писатели всегда находили способ выжить. Их слова жили. Для меня очень важно помнить: я не могу просто повторять одну и ту же ноту снова и снова. Нужно меняться. Нужно экспериментировать. Нужно настаивать на том, что твоё творчество – не только реакция на происходящее с тобой. Это самостоятельный объект, способ предложить другое видение мира. Сложно, потому что нельзя делать это как манифест – ударяя людей по голове идеологическим молотом. Нужно делать это красиво. Кто-то сказал: «Мне нравится твоя проза, потому что ты пишешь так, будто тебя уже убили [смеётся]. Ты не сдерживаешься».
Вопрос: Региональное правительство Кашмира запретило одну из ваших книг – Azadi (2020), посвящённую борьбе в контролируемом Индией Кашмире и более широким понятиям свободы и авторитаризма. В распоряжении говорилось, что ваша книга и другие «глубоко повлияют на психику молодёжи, продвигая культуру обиды, виктимизации и героизации терроризма». Почему, по-вашему, книга оказалась в этом списке и что вы думаете о подобных обвинениях?
Ответ: Моё мнение – не реагировать, потому что я не знаю. Это звучит как список, который они вытащили из ChatGPT. Никогда не поймёшь, почему и когда подобные вещи происходят. Когда меня атакуют, я просто молчу, потому что невозможно понять, серьёзно ли они или это какой-то спектакль, чтобы отвлечь внимание от чего-то другого. Понятия не имею, поэтому особо говорить об этом не буду.
Вопрос: В настоящее время вам грозит арест в Индии за комментарии о Кашмире, которые вы сделали в 2010 году. Вы готовы объяснить свою позицию?
Ответ: Честно говоря, я не хочу сейчас обсуждать это, потому что риск вырванных из контекста слов и раздувания скандала слишком велик. Пока всё затихло – пусть так и остаётся.
Вопрос: Даже то, как вы отвечаете, вернее, не хотите отвечать из-за опасений правовых последствий, уже о многом говорит. О чём?
Ответ: Думаю, в Америке вы только начинаете двигаться в этом направлении. У нас [в Индии] это началось давно, и приходится учиться выживать в этом. И причина, по которой я избегаю говорить, в том, что предпочитаю написать то, что хочу написать, вместо того чтобы оказаться в центре очередной скандальной спекуляции на моих словах. Они всё время пытаются подловить людей, помешать им ясно мыслить. Эта культура страха здесь повсюду. Людей арестовывают за посты в Facebook, в Twitter или за то, чего они не говорят. В США это выглядит новым, но мы живём с этим уже давно, и это всё больше становится нормой.
Вопрос: Хотелось бы услышать ваше мнение о параллелях между индуистско-националистическим движением в Индии и движением MAGA (Make America Great Again) в США.
Ответ: Одно из первых, что сделал Моди, придя к власти, это демонетизация: прямой удар по экономике, когда он объявил купюры в 500 рупий незаконными буквально за одну ночь. Если посмотреть на атаку на гражданство, на университеты, на студентов, на рохинджа, на культуру постоянной неопределённости, на угрозу, что за тобой могут прийти в любой момент, – это настолько похоже, что начинаешь задумываться: существует ли общий сценарий или это просто осмотическое авторитарное поведение? Правящая партия сливается с государством, а государство – с одним человеком. И то же самое вы видите в США – и это потрясает. Казалось, у вас существуют механизмы, сдержки и противовесы. Но, очевидно, структур, которые могли бы сдержать кого-то, совершенно вышедшего из-под контроля, не существует. Статистиков увольняют за то, что они публикуют данные, которые не нравятся авторитарному лидеру, – и у нас то же самое. Нельзя верить ни одной правительственной цифре по экономике, потому что всё, что невыгодно правящему устройству, отвергается, выбрасывается, и вместо этого навязывается новая картинка.
Огромное отличие в том, что в Индии мейнстрим-СМИ полностью скомпрометированы. Они не просто «легли» – они стали органом авторитарного государства. Они сами призывают к арестам, фабрикуют ложь. И, конечно, Америка сидит на вершине рушащегося мира. Всё, что делает Трамп, влияет на весь мир. А здесь – только на эту страну.
Вопрос: Почему, по-вашему, авторитарные лидеры идут против таких людей, как вы, – людей, работающих с идеями?
Ответ: Они боятся людей, которые способны говорить не только рационально, но и эмоционально. Какими бы «маленькими» мы ни были, даже если у нас нет доступа к мейнстрим-площадкам и оглушающим пропагандистским телеканалам, они знают, что есть люди, которых слушают. Они знают, кого читаем. Кого любим. Они знают, кто не заинтересован в желаниях большинства – в славе, деньгах, наградах. Есть множество таких людей, и они знают, что мы не станем склоняться. Мы просто те, кто смотрит на вещи реально и говорит так, как оно есть.
Автор: Лулу Гарсия-Наварро
© 2025 The New York Times и Лулу Гарсия-Наварро
Распространяется по лицензии New York Times Licensing
Автор: Лулу Гарсия-Наварро
© 2025 The New York Times и Лулу Гарсия-Наварро
Распространяется по лицензии New York Times Licensing
